Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам



Глава восьмая. ИНТЕРЬЕРЫ

Есть почти все на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам.

Шекспир, «Гамлет»

Река без берегов

Ананда Кумарасвами начинает свою книжку об ориентальном искусстве принципиальным замечанием о его связях и неминуемых Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам сопоставлениях с европейским искусством.


Следует держать в голове, что понятие «европейское искусство» подразумевает два различных типа, одно христианское и схоластическое, другое постренессансное и личное. Из нашего очерка об Экхарте будет ясно Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам — и к тому же выводу нас привело бы исследование Фомы Аквинского и его источников, — что было время, когда Европа и Азия могли осознать и, вправду, отлично понимали друг дружку. [1]


Обсуждая взоры Мейстера Экхарта, Кумарасвами Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам сначала показывает на особенное положение христианского искусства, неотделимого от благочестия и религиозной традиции: «Все его рассуждения пронизаны идеей о художнике как "восторженном работнике". Искусство это религия, религия это искусство Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам — они не связаны, а тождественны: искусство познавания Бога». (62-63).




Можно не колебаться в том, что конкретно так просвещенные люди в Париже и Кёльне в XII и XIII столетиях, когда христианское искусство находилось в зените Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, лицезрели его в целом и в его определенных формах. И те же самые люди, коллективно составлявшие Церковь, предписывали темы искусства и более значительные детали её иконографии; рабочий, время от времени монах, прошедший искус Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам» а почаще опытный ремесленник вносили каждый собственный вклад в эту сокровищницу, кроме мастерства, которое от их ожидалось. (65-66) ...Опытный работник — всего только инструмент, и вести себя ему надлежало соответственно — заботясь о Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам работе, а не о ее плодах; он мог и был должен полностью отдаваться ей. ...Не демонстрация собственного мастерства была его целью, но сначала служение и хвала первопричине его труда — виду, живущему в Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам воображении художника "без мысли об обладании". ...Тот, кто стремится изумлять своим искусством, — не реальный труженик, а тщеславный зазывала: "достойному человеку подобает стыдиться обнаруживать такую склонность перед хорошими людьми". (91)


Искусство не было отдельной, эстетической сферой Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам человечьих достижений; живописец не ощущал себя создателем либо обладателем плодов собственного труда. Напротив, искусство служило оковём избавления человека от обмана личных воспоминаний и страстей, помогая ему приобщиться к высшей действительности веры. Такой один Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам из основных пт, в каких доренессансное и ориентальное искусство могли осознать и понимали друг дружку.

Другие точки соприкосновения относились к способам воссоединения с божественным началом и заслуги внутренней духовной цельности. Эти Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам способы, опиравшиеся на не-дуалистический взор на тело и мозг, различными способами связывались с магическим опытом во всех старых религиях, огромных и малых.

Индуизм, буддизм, ислам и Библия в равной Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам мере исходят из неделимости психофизической природы человека. Интересно, что монастырь св. Катерины, построенный в IV веке у подножия горы Синай, стал тем местом, где появился, культивировался и получил обоснование особенный вид молитвы Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, распространившийся потом по всему христианскому Западу.

Но под воздействием неоплатонического дуализма этот путь раздвоился. С самого начала: молитва получила два различных истолкования, в каких можно узреть эмбрион грядущего расхождения меж Восточной и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам Западной церквами.

Различия меж истолкованиями касались не слов: обращенная к Богу непрестанная молитва, которую практиковали и проповедовали 1-ые монахи-христиане в египетской пустыне, состояла



всего из нескольких слов — просьбы о помиловании — либо даже 1-го Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам слова «Господь» либо «Иисус». Слово «монах» происходит от monos, один; монах это тот, кто живойёт в одиночестве в присутствии Бога. Он назывался также «исихастом» — от греческого слова hesychia, уединение, и молитва его называлась «иисусовой Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам молитвой».

Сущность расхождения заключалась не в смысле молитвы, а во внутреннем состоянии молящегося. Евагрий Понтийский, монах с приличным познанием философии и метафизики, первым обрисовал способ «чистой молитвы». В собственных Chapters (дошедших до Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам нас под именованием Нила Синайского) он именует такую молитву «непрерывной беседой разума с Богом», «высшим актом ума», «восхождением разума к Богу», «актом, подготавливающим разум к использованию собственного могущества». Евагрий Понтийский учил: «Отвергнись Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам собственной плоти и собственных желаний и живи, согласно разуму... Счастлив мозг, освободившийся от всякой материи и очищенный от всего в час молитвы». [2] Иоанн Мейендорф комментирует:


Не превращал ли он, как Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам ученик Оригена, монашество в некоторую интеллектуализованную духовность? Неоплатоническая концепция природной божественности людского разума (nous) привела его к осознанию монашеской аскезы не как свидетельства самой плоти о Королевстве Божием снутри нас, но Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам как развоплощения мозга в молитве ради предоставления мозга «собственной его работе». Евагрий мог написать собственный трактат «О молитве» со ссылками на Писание, но без одного упоминания об Иисусе—Воплощенном Отпрыску Божием. [3]


В Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам обожествлении разума, презрении к плоти и ощущениям и в отделении субъекта от объекта созерцания он был не одинок. Тот же взор исповедовал его величавый современник Блаженный Августин, каявшийся в двойственности собственного дела к Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам пению в церкви:


Я чувствую, что наши мозги вовлекаются в пламя благочестия святыми словами более возвышенно и серьезно, когда они поются, чем когда нет, и что все чувствования нашего духа из Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам-за самого их контраста находят соответствующее место в голосе и пении... Но ублаготворение моей плоти, воздействиям которой разум никогда не должен подвергаться, нередко смущает меня... Так колеблюсь я меж небезопасным наслаждением и усильной трезвостью Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам. Я склоняюсь (хотя и не высказываю окончательное мировоззрение) к тому, чтоб одобрить пение в церкви, которое средством наслаждения, доставляемого слуху, может посодействовать более слабеньким разумам придти в благочестивое настроение. И Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам все таки, когда случается, что пение трогает меня посильнее, чем слова, которые поются, я признаю’сь для себя в тяжком грехе и сожалею, что слышал это пение. [4]




Даже после посмертного осуждения Евагрия Пятым Вселенским собором Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в 553 году, дуализм развоплощённого разума и плотских эмоций укрепился в западном мире — в главном благодаря авторитету Блаженного Августина, этого творца истории и строителя моста меж старенькым миром и новым.

Это означало Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам серьёзный отход от духа ранешнего христианского монашества и опыта единства творения в акте веры. Мейендорф пишет о Евагрии и его учителе Макарии:


По существу, Евагрий был платоником, видевшим в человеке ум, заточённый Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в плоть: таким макаром, в духовной жизни телесному не было места... Учение же Макария о непрерывной молитве конкретно вытекало из Библии и находило отклик у стоиков: человек—единое целое, и таким он Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам вступает в соприкосновение с Богом... Главное вместилище этого дара — «сердце».


«Так, через христианство можно вкусить от милости Божией: "Вкусите, и увидите, как благ ГосподьГ (Пс. 33:9). Это вкушение есть движущая сила Духа, с Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам полной определённостью являющая себя в сердечко... Сердечко это государь и правитель всего телесного организма, и когда милость обхватывает пастбище сердца, она царствует над всеми его органами и всеми его идеями. Так как Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в сердечко обитает разум и все мысли души: в сердечко находит он всё своё благо». (Spiritual Homilies, XV, 20).


Вера в сердечко как центр организма и жилище мозга получила... особенное развитие в Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам мистицизме Восточного христианства. [5]


Распространение и развитие исихазма, о которых пишет Мейендорф, достигнули кульминации сначала XIV века. Центральной фигурой этого движения стал св. Григорий Палама, а его основным элементом была (и сейчас остается Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в неких восточно-православных монастырях) так именуемая «молитва сердца» либо «иисусова молитва». В VII веке Иоанн Климакус лицезрел её предназначение в «связывании имени Иисуса с дыханием», а в XIII веке Никифор Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в таких бесхитростных словах обрисовал исихастскую молитву:


Ты знаешь, что мы дышим, вдыхая и выдыхая, только благодаря нашему сердечку... Потому, как я произнес, сядь, собери собственный мозг и направь его—я говорю Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам о твоём уме—к ноздрям: это путь, которым дыхание добивается сердца. Сделай вдох, направь разум вниз, к собственному сердечку вкупе с воздухом, который ты вдохнул... Потом ты должен знать, что, так как Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам там обитает твой дух, ты не должен молчать и бездействовать. Пусть у тебя не будет другого дела либо заботы, не считая как взывать: "Господь Иисус Христос, Отпрыск Божий, помилуй меняГ Ни в Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам коем случае не давай для себя роздыху...[6]




Тесновато и систематично связывая молитву с особенными приёмами дыхания, исихасты производили магическое единство разума и тела точно так же, как это достигается в буддистской медитации, индийской Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам йоге и исламском дхикре, — несмотря на все различия их символических и обрядовых систем, верований и догматов.

Это не было результатом случайного совпадения либо независящих открытий.


В XIII веке появлялось огромное количество контактов меж Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам монахами-христианами и исламом: жития святых либо писания Филотея и Григория Паламы изобилуют подтверждениями. Связанная с дыханием молитва с божественным Именованием на устах была так обширно всераспространена в исламском мире, что никто не Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам может опровергать факт взаимопроникновения этих 2-ух путей духовности. (См. работу L.Gardet, "Un problème de mistique comparée: la mention du Nom divin — dhikr — dans la mistique musulmane Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам," Revue Thomiste, III, 1952. 642-679; IV. 1953. 197-216). [7]


При глубочайших, бросающихся в глаза различиях молитвенного поведения в различных религиях тяжело поверить, что они все исходят из 1-го источника. Ещё сложнее допустить, что из такого же источника рождается звук, который Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам мы называем музыкой. Этот общий источник — сам человек в его живой целостности: его дыхание — божественный дар всему живому, в каком вещественное неотделимо от духовного, — и его сердечко — средоточие, поддержка и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам чувствилище жизни.

В этом смысле фактически молитва — не единственный путь богопочитания и магического единения с сущим. Суфиты, тибетские монахи, мусульмане и индусы воспринимают рождение звука как богоявление, теофанию. Пифагорейцы и Платон гласили о музыке Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам слышимой и неслышной; индонезийцы, для которых звук слышимый есть манифестация неявленного звука, обитающего в сердечко; мастер Чен китайской легенды и мальчишка африканского племени басонга, которые пробуют поймать ускользающую мелодию в сердечко, — всеми Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам ими движет одна и та же «естественная теология».

Общность источника затемняется тогда, когда любой из их пробует разъяснить своё поведение. Пробиваясь через многослойную почву несходных культур, единый импульс получает тяжело сравнимые Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам мифологические описания, опирается на различные символические системы, проявляется в специфичных модуляциях голосов в молитве и, в конечном счёте, в специфичных звуковых свойствах музыки.




В таком свете и следует рассматривать западную разновидность «песни хвалы Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам и молитвы» — григорианское пение. Этот признанный корень и исток всей музыки Запада обычно изучается как один из музыкально-исторических стилей — исходя из убеждений его эволюции, литургической функции, теоретических норм Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, формальных принципов, нотации и стиля выполнения. Таковой подход так же неизбежен, как исследование старой иконописи с искусствоведческих позиций, и так же неадекватен.

Григорианское пение ещё не было музыкой — автономным искусством, призванным доставлять эстетическое ублажение Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам. Он был кое-чем огромным, чем музыка, — неотделимой органической частью христианской ритуальной жизни в целом. Но даже это определение недостаточно много. Очень значительно узреть в этом парадоксе путь духовной партиципации и опыта, символического Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам посредника, проводника особенной духовной среды, которая для верующего становилась реальностью.

Эта сторона григорианского пения надёжно укрыта от наблюдающего. Беспритязательный полумелодический-полуречитативный унисон голосов, опять и опять повторяющих с практически неуловимыми вариантами постоянный Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам контур напева, не отличается многообразием либо оригинальностью и сам по для себя не очень увлекателен для анализа.

Не умопомрачительно, что в осознании музыкальной организации григорианского пения спецы опираются, в главном, на Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам то, что было понятно и описывалось в трактатах уже с середины IX века. Переводя на современный язык и уточняя понятия интервалов, звукорядов, тонов и проч., они отрисовывают детализированную, но статичную Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам картину высотных отношений и структур.

И древнейшие, и современные теоретики не достаточно что молвят о том, как эти дела и структуры развёртывались во времени. Пробы воссоздать и доказать временной порядок григорианского пения Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам зашли в тупик в спорах меж школами акцентуалистов и пропорционалистов об главных длительностях нот. Интуитивная свобода его выполнения, запёчатлённая в практике и изданиях Солемского монастыря, принята церковью только ввиду отсутствия других, более внушительно обоснованных Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам интерпретаций.

Ритм, ритмические формулы и построения, повторяющиеся размеры, кратность стандартных длительностей, синтаксис и логика музыкальной формы — все эти представления, занимавшие настолько принципиальное место в музыкально-теоретической мысли последних веков, по Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам-видимому, не имеют ни мельчайшего дела к григори-



анскому пению. Его движение — сама его жизнь — ускользает от умственных покушений.

До рождения полифонии не было абстрактных принципов временной организации музыки; григорианское пение само было Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам той областью, где эти принципы начинали кристаллизоваться. Логика чисел, из которой наилучшие разумы средневековья пробовали извлекать божественные откровения, не имело над ним власти. Оно служило более высочайшему авторитету — священному Писанию. Оно не Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам просто давало глас священным словам как выражению мысли, но восстанавливало изначальное Слово как звучание — было имитацией акта творения, божественного дыхания, которым сотворен мир и мировой порядок. «И сделал Господь Бог человека из Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою» (Бытие, 2:7). Бог невидим, но глас Его может быть услышан. Этим голосом Он отдал людям Закон, и этим же Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам голосом — «и произнес Бог» — началось и продвигалось творение.

Такое представление типично для многих старых религий. Мариус Шнайдер пишет в статье «Примитивная музыка»:


В свете представлений о звуке как начальной субстанции мира Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, звучащая сновидческая полость... является не только лишь источником музыкального вдохновения, да и источником Творения. В книжке "Religion und Mythologie der Uitoto" Preuss пишет:


Существует некоторая не поддающаяся объяснению субстанция... Мир появился, когда Бог коснулся этой Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам призрачной субстанции и прочно держал её за призрачную нить, которая проходила через дыхание его рта...*


Чтоб произвести звук, нужно усилие. ...Зная из опыта, что каждый творческий акт просит сосредоточения Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам и усилия, античные индийские философы пришли к идее галлактической жертвы. Согласно их учению, мир появился из выдоха света-звука, «трение» (жертвоприношение) которого породило богов и звёзды и, в конце концов, «расширилось» в материю Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам... Аналогичным образом поступает постящийся аскет, предлагающий в жертву своё дыхание жизни в пении либо речитировании «из полости собственного сердца и лёгких». [8]


Античные заклинательные формулы и священные тексты не были поэзией. Античные ведические гимны XV Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам —V вв. до н.э. были речитацией отрывков Риг Веды.


Хотя они и называются поэзией, при их анализе мы в почти всех случаях обнаруживаем отсутствие обыкновенной регулярности в продолжительности Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам слогов, длине строк и в темпе, которая обычно ассоциируется с поэзией. [9]




Не принадлежит к поэзии в этом смысле и древнееврейская Тора, на тексты которой синагогальные канторы импровизировали свои кантилляции. Эти последние признаются наиблежайшими предшественницами Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам раннехристианских гимнов, библейские тексты которых,, переведенные на латынь, также были лишены поэтической регулярности. Фразы этих текстов — неодинаковые по протяжённости, с нерегулярной акцентуацией — были единственным фактором, определявшим набросок волн григорианского пения Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам.

Можно заключить, что возникавший в итоге ритм — самое тяжело уловимое свойство григорианского пения — разительно отличался от того типа временной организации, которая обычно считается специфичной для музыки. Тут не было ничего, что походило Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам бы на иерархическую группировку дискретных счётных единице более большие единства часто циклических тактов и периодов. Подобно старой еврейской кантилляции, свобод но импровизационным вступительным разделам раги (алап) и макома (дастгах), раннехристианским гимнам присуща другая Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам временная организация, которой чужды равномерные ритмы шага, раскачивания либо вращения, связанные с движениями тела человека и другими физическими процессами.

Их временной порядок определяется дыханием — проявлением и ритмом самой жизни, который никогда не Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам повторяется в точности, недоступен количественному выражению и стирает различие меж духовным и физическим. (Даже в наши деньки в похвалу музыканту молвят, что в его выполнении «музыка дышит», а Стравинский испытывал антипатию к Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам орг’ану, так как, гласил он, «этот монстр ... не дышит».)

С произнесением слов дыхание становится голосом. Это происходит при выдохе — жертвенном освобождении духа, «пневмы» (греческое слово, значащее воздух, душу либо дух Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам; российское слово «дыхание» также этимологически родственно словам «душа» и «дух»). Выдох —волна, и такой же инвариантный контур мелодических фраз. Вдохи образуют паузы, моменты отдыха, естественные цезуры меж фразами. Протяжённость фраз, определяемая словесным текстом, а тем Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам и длина мелодических волн, повсевременно изменяется. Эти волны подымаются, колеблются меж увеличениями и снижениями, подчёркивающими особо принципиальные слова, время от времени задерживаются на отдельных слогах, расширяя их мелизмами, и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам опускаются к заключительному тону — финалису.

Финалис не непременно совпадает с исходным тоном мелодии. И, хотя теория твёрдо устанавливает положение финалиса в



каждом из восьми церковных ладов, на практике мелодия может тормознуть либо закончиться и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам на другом тоне. Более того, в своём движении она часто модулирует из 1-го лада в другой, и предвосхищение заключительного тона связано с неуверенностью и неопределённостью. Так григорианское пение воспринимается слушателем, чьи слуховые способности Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам сформировались под воздействием традиционной музыки и музыкальной логики, привыкший ориентироваться по тонике — отправному пт сочинения либо его части, которым предопределён его «пункт назначения».

В отличие от этой предустановленной логики тональной системы, мелодическое движение Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в открытом зыбучем поле модальности телеологично. От него ждут не возвращения назад, к началу, а движения к предчувствуемой, но неизвестной цели в дальнейшем. В своём символическом значении оно провиденциально — это музыкальное воплощение Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам эсхатологической устремлённости к осуществлению обетования.

В мире веры воплощение обетования достигается не средством сознательно планируемых действий; оно приходит само в положенное время. И поэтому человек, приобщающийся к символической действительности григорианского пения, не Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам старается нетерпеливо предугадывать его заключительный тон и не задумывается о его структурном порядке.

Такое отношение к движению музыки во времени присуще не только лишь христианскому средневековью. Хоть какой звук Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, включённый в медитацию, называется ли он музыкой либо нет, взывает к парти-ципации, а не к беспристрастному наблюдению, к устранению интеллектуальных состояний, а не к мыслительной активности, подразумевает погружение, а не манипулирование; бытие, а не Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам деятельность. Время его жизни — время, выявляемое им, — становится единственной реальностью — повсевременно присутствующим «сейчас», текучая непрерывность которого не знает наружных ориентиров, ничего, схожего на сетку опространствленного умственного времени, — рекой без берегов.

На общей Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам базе такового метода восприятия люди европейских средних веков и Востока могли осознать друг дружку. Для всех их музыка неотделима от голоса и производящего его дыхания — этого естественного проявления жизни, нескончаемого Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам спирального ритма существования, священного акта, сулящего восстановление внутренней цельности в человеке, его единства с миром.

Концепция nada, взятая индонезийцами из индусской «Йога шастра», подразумевает конкретно это: Na — прана, галлактическая энергия, получаемая через Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам дыхание, Da — Агни, богиня огня.




Музыка, рождающаяся в сердечко и исходящая из него, это дыхание жизни, соединённое с огнём жизни. Такая музыка не непременно создана для пения, но она должна соотноситься с голосом и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам управляться дыханием. Как свидетельствует Госвами,

...Мы верим, что эмоциональное воздействие мелодии полностью определяется словами песни — их смыслом и певческой интонацией. Инструменты издают только гласные, и в этом состоит существо абсолютной музыки. Её Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам итог — увеличения и снижения высоты звука и их порядок — носит чисто умственный нрав, и поэтому музыка, производимая инструментами, называется «сухим инструментализмом».

Индийская музыка, будучи по природе собственной певческой, предпочитает только те Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам инструменты, которые по звучанию приближаются к людскому голосу. «Инструменты должны говорить», повторяют наши музыканты. Об инструментах, неспособных воспроизвести эффект людского голоса, наши музыкальные трактаты пренебрежительно называют Sushkam Vadyam (сухой инструментализм). [10]


Обычно Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, китайский цинь не употребляется для аккомпанемента пению либо для имитации людского голоса. В нём самом и в его звучаниях лицезреют имитацию вселенной, и разные части циня, как и разные типы его звучаний, соответствуют Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам принципиальным нюансам китайской космологии. По личному свидетельству Тонга — мастера игры на цине и учёного, — и в искусстве циня, и в космологии дыхание также играет решающую роль. Чередование времён года, перемены Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам погоды, рост и умирание, морские волны, приливы и отливы — всё это дыхание природы, поступь гармонизованного Космоса. Когда гармоническое равновесие нарушается, ритм дыхания природы сбивается: появляются землетрясения, тайфуны, голод, эпидемии и другие стихийные Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам бедствия.

Как посредник в медитации, цинь связывает небеса, символизируемые выпуклой верхней декой, со звучанием флажолетов; землю — с плоской нижней декой, возвышением подставки, схожей горной гряде, и звучанием открытых струн; людскую природу, — с Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам очертаниями его корпуса и Фрикативным звуком, производимым скольжением пальца повдоль струны.

Звук тянется, время от времени выходя за границы слышимого, столько же, сколько длится вдох и выдох играющего: дыхание составляет только принципиальный элемент Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам обучения и игры на цине. Его ритм — один из ритмов природы — сродни дуновениям ветра, журчанию ручья, шелесту листвы, кликам журавлей: он периодичен, но нерегулярен. И так же нерегулярен ритм фраз.



Музыкант дышит Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам медлительно, и игра на цине ещё более замедляет темп его дыхания и сердца, тем удлиняя жизнь играющего. Китайцы веруют, что исполнители на цине и монахи, произносящие свои молитвы с глубочайшим неспешным дыханием Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, живут подольше других людей.

Даже в неких обычных ансамблях Востока совместная игра координируется не счётом, а дыханием.


Один из видов японской дворцовой музыки, гагаку, исполняется группой музыкантов, сидячих параллельными рядами и глядящих прямо Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам впереди себя. Общее согласие достигается оковём гибкого, естественно совпадающего дыхания. Они дышат и поэтому играют как более либо наименее единое органическое целое, и обычное для нас напряжение насильной синхронности тут Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам отсутствует. [11]


Счёту нет места и в игре ансамблей барабанов Западной Африки. Набросок «ритмического пояса», возникающий в итоге комплементарной полифонии ритмов, устанавливается ведущим, исходя из ритма произносимой священной формулы.

Схожая органичность ритма свойственна Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам и для других народов Африки. Блэкинг пишет об африканском племени венда:


В музыкальной системе венда конкретно ритм отличает песню (u imba) от речи (u amba), и поэтому слова, речитируемые в правильном темпе, называются «песнями». И Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам Стравинский, и венда настаивают на том, что музыка включает человека. Верный ритм мотора либо насоса может казаться схожим на ритм барабана, но венда не воспримут его за музыку и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам не будут тронуты им, так как этот ритм не произведён конкретно человеком... Музыка венда базирована на ритмичных движениях всего тела... И, когда мы замечаем паузу меж 2-мя ударами барабана, нам следует осознать, что барабанщик не Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам отдыхает: каждый удар это часть общего движения его тела, в процессе которого рука либо палочка ударяет по коже барабана. [12]


Блэкинг определяет состояние играющих как «полную поглощённость 'Вневременным На данный Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам момент Божественного Духа", исчезновение "я" в бытии». И таково же состояние того, для кого музыка неотделима от его дыхания и его движения, становящихся голосом и звучанием.

Мягенькие ускользающие вибрации шёлковых струн циня Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, ритмо-мелодическое кружево индийской раги, многоярусные ритмы индонезийского гамелана, нескончаемый ритмический орнамент ударных ансамблей Африки любознательный сторонний наблюдающий может счесть реализациями тех либо других структур. Но сами музыканты и их аудитории не Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам знают никаких структур — мысленных



пространственных конструкций, которые могут только предопределённым образом развертываться во времени. Для их музыка это мистика символической трансформации, реализация их настоящего бытия.

Столетиями заковывая музыку в корсет различных структур и форм, мы Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам всё ещё говорим о её движении и дыхании. Очевидно, дышит и двигается не сама музыка, а человек, слушающий её. И пока человек, не ведая того, смешивает собственные чувства и деяния Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам с музыкальным звучанием, перед ним открыта возможность внутреннего очищения, восстановления цельности и единства с миром, — опыта, настолько отлично знакомого европейцам первого тысячелетия н.э. и хранителям старых традиций в странах Востока и в Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам других частях света.

^ Священный космос

Опыт вневременного, строго говоря, не является исключительной прерогативой музыки. Он сопутствует медитативным состояниям, достигаемым разными способами; музыка — только какой-то из них. И, так как такие состояния снимают Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам оппозицию субъект-объект, медиум медитации — будь то звук, слово, образ либо движение — перестаёт восприниматься как наружняя физическая действительность.

Музыка, называемая искусством, не лишается беспристрастного бытия даже для слушателя либо музыканта, глубоко Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам поглощённого ею. Она остаётся объектом эстетического созерцания и, что ещё важнее, выражением — объективацией, материализованной проекцией чувствований, чувств, образных представлений и мыслях. Идёт ли речь об отдельном произведении либо целом историческом стиле, она Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам развёртывается перед мысленным взглядом слушателя как непростая оживленная картина — интегральный знак внутреннего мира данной культуры, ее свой образ.

Образ мира, создаваемый музыкой, обладает определёнными измерениями. Как замечает Блэкинг,


конкретно поэтому, что музыка способна Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам создавать некоторые миры виртуального времени, Густав Малер гласил, что она может вести нас в «иной мир» — в мир, где вещи более не подчиненны времени и месту. [13]



Создание виртуального времени, разумеется, значит только освобождение Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам от обыденных времени и места, так как вне этих измерений не может быть ни реального, ни воображаемого мира.

Но мир, объективированный в музыке, не всегда был проекцией личного видения, которым характеризуется романтичный Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам период с его индивидуалистическими притязаниями. С исторической точки зрения, музыка это всегда плод коллективных творческих усилий и её символическая ценность определяется общим культурным наследием, внеличными стилистическими канонами и тем, что именуется "духом Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам времени". Стиль сам по для себя это сокрытый инвариант вида культуры, получающий в музыке тыщи определенных реализаций.

Возникновение в XII веке приёма кантуса фирмуса (много позднее получившего это наименование), который более, чем на Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам 5 веков занял принципиальное место в европейской полифонии, было симптомом значимой перемены в психической установке по отношению к музыке. Ранешний свободный и мелизматический органум, развившийся в школах Марциала и Нотр-Дам Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам (а потом в мотетах XIII—XIV веков, бессчетных мессах и композициях других типов, включая некие сочинения И.С.Баха), строились средством прибавления одной, 2-ух либо трёх подвижных орнаментированных либо контрапунктически разработанных партий Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам к мелодической фразе в партии тенора, которая заимствовалась из григорианского репертуара и нередко состояла всего из нескольких нот огромных длительностей.

Соответственно наименованию партии (tenere —держать, поддерживать), мелодия кантуса фирмуса служила скрепляющим Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам стержнем и фундаментом всей композиции. Прежний медиум всепоглощающей медитации был преобразован в «раму», «задник» многофигурной картины. Самоотождествление со смыслом слов и мелодией григорианского песнопения уступило место благочестивому созерцанию символического вместилища священного мира.

Французский Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам мотет XIII-XIV веков служит сладкоречивым свидетельством этой перемены музыкального и духовного кругозора. Своё наименование он получил благодаря прибавлению слов (mots) к верхним партиям, которые ранее только вокализировались. Для тенора как и раньше избиралась Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам неспешная литургическая мелодия с латинским текстом, но верхние голоса часто снабжались французскими, нередко стихотворными текстами. Их предназначением было декорировать и пояснять идею, воплощённую в ла-




тинской фразе кантуса фирмуса — служить Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам типичным комментарием к тезису. В итоге такового сочетания восприятие мотета не только лишь подразумевало известную перспективу, но сама эта перспектива двоилась. Но фактически неразборчивая мешанина слов никого не смущала. Как разъясняет Алек Харман Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам,


Эта музыка и, практически, вся музыка приблизительно до 1600 года не предназначалась для широкой публики; это относится как к литургическому, так и к чисто светскому мотету. В первом случае принципиальным было — и остаётся в Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам соборах и монастырях — молитвенное действо, выраженное в форме службы, а совсем не присутствие либо отсутствие конгрегации. Для хористов и даже для самих священников узкая техника соединения 2-ух либо трёх Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам текстов, сразу выражающих одни и те же чувства, была понятна и доставляла глубочайшее ублажение. То же можно сказать и о светских мотетах, которые всегда сочинялись и исполнялись в расчёте на культурную элиту. [14]


Различие меж Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам литургическим и светским мотетом было, в главном, формальным: 1-ый мог исполняться в церкви, а 2-ой не мог. Об условности этого различия гласит существование мотетов третьего рода, в каких сочетались не Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам только лишь латынь и разговорный язык, но также священные тексты со светскими, а контрапунктом григорианской мелодии время от времени служили пользующиеся популярностью напевы; гимн Деве Марии мог сопровождаться песней о тоске по любимой. Современники Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам не лицезрели в этом святотатства.


Такое сочетание священного и светского не было особенностью музыки, так как... мы находим точную параллель в архитектуре тех пор либо, точнее, в скульптуре, составлявшей неотъемлемую принадлежность величавых готических Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам соборов, достигших величайшего совершенства во Франции в XIII веке... Фигуры становились человечьими — с улыбающимися лицами, склонёнными головами, выразительными руками, в облачениях, ниспадающих естественными складками. Прежняя строгость символических изображений Девы Марии и малыша Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам Иисуса уступила место знакомому виду мамы с ребёнком; человеческое стало отражением божественного... Животные, растения, мифологические чудовища и фантастические, даже гротескные химеры — полулюди-полузвери — выглядывают из углов либо выступают из Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам стенок высоко над головой и снаружи, и снутри собора.

Строители и музыканты XIII века не лицезрели ничего неподобающего либо неуважительного в соединении светских образов со священными, и как статуя, так и мотет представляли то Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, что можно именовать «искусством аналогии», в каком переживания и чудеса этого мира помогали осознать и частично отразить славу Божию. [15]



«Средневековое мышление в целом и во всех собственных частях было пропитано мыслями христианства Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам», пишет Хёйзинга в книжке «Закат Средних веков». [16] Он гласит о соответствующей для тех пор необычной консистенции аскетизма и эротики, выражения которых доводились до крайности и получали нрав обряда. В особенности сладкоречив Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в этом смысле его рассказ о Гийоме де Машо и его "Le Livre du Voir-Dit", в какой шестидесятилетний прославленный поэт и музыкант исповедывался в собственной любви к юной Перонелле д'Арментьер.


В Voir Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам-Dit Машо религия и любовь перемешаны с настоящим бесстыдством. Нас не должен шокировать тот факт, что создатель был каноником церкви в Реймсе, так как в средние века монахи низших рангов Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, которые могли становиться канониками (Петрарка был одним из их), не должны были соблюдать абсолютное целомудрие. Не было исключительным и то событие, что паломничество стало поводом для любовной встречи... Поразительно то, что Машо, этот Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам серьёзный и узкий поэт, считает своё паломничество «весьма благочестивым». ... Он повторяет молитвы в саду, ждя возлюбленную. Он славит ей портрет, как собственного Бога на земле. Вступая в церковь для девятидневной молитвы Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам (novene), он клянётся в любой из 9 дней сочинить по стихотворению о любимой, что не мешает ему утверждать, что он молился с величавым жаром, (с. 67, 123-124)


Благочестие и страсть, пламя веры и чувственный экстаз Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам перемешивались в священном мире человека, жившего на границе средневековья и ранешнего Ренессанса. Мистерии, представлявшие в драматической форме литургию, эпизоды из Писания и житий святых разыгрывались на рыночных площадях с внедрением бытового разговорного языка Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам и множеством живых, время от времени грубо натуралистических подробностей. В красочных полотнах и триптихах тех пор видения Рая, Ада, Чистилища и Ужасного Суда — каждое в своём, не всегда чётко отграниченном Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам «подпространстве» — соседствуют с химерическими фигурами, картинами земных удовольствий и страданий.

Физический и мысленный взгляд, которому мир представал таким, не был личным: одноточечная перспектива появилась много позднее. Мир виделся очами общины, и образ его не Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам зависел от случайного положения наблюдателя-художника: от него ждали изображения действительности таковой, какой она представала в свете веры.

Пользуясь так именуемой «обратной перспективой» — не сходящейся, а расходящейся в направлении наблюдающего, — старенькые Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам мастера изображали нюансы предметов, не видимые с одной фик-



сированной точки, но открытые для многоглазой общины. Они прибегали и к «блуждающей перспективе», которую Берталанфи обрисовывает как «процесс символизации движения во времени с помощью Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам пространственных представлений».


К примеру, в картинах старенькых голландцев с изображением страстей Христа на фронтальном плане можно созидать 1-ые остановки крестного пути — бичевание и возложение тернового венца, — потом, в неком отдалении, — несение креста Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам и, в конце концов, вдалеке — бугор Голгофы с 3-мя распятыми. Путь становится эмблемой временной последовательности. [17]


Особенный метод восприятия и представления предметов во огромном количестве совмещенных пространственных, временных и символических перспектив не только Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам лишь отразился в политекстовом и полимелодическом складе мотета, но, в более широком и абстрактном плане, обусловил самый принцип полифонического стиля.

Приписывание григорианскому пению и искусству контрапункта системы восьми семиступенных ладов, унаследованной Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам от греческой античности и обсуждавшейся обилием создателей с VI до XVI века, от Боэция до Глареана, в значимой мере является плодом теоретических умозрений. Густав Риз лицезреет тут попытку против воли навязать эту систему звукорядов Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам и ладов массе музыки, которая создавалась и была независимо от неё. [18]

В реальности музыка не сочинялась исходя из данных абстрактных звукорядов и интервалов; она опиралась на тоны и мелодические формулы Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в спектре кварты либо квинты, которые Арибо Схоластик рассортировал и систематизировал в XI веке. Из восьмидесяти мелодических формул он исключил 20 восемь как неупотребимые, утверждая, что оставшихся довольно для хоть какой практической необходимости.


Что Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам касается использования ладов в качестве тональной базы полифонических композиций, то мы не располагаем какими-либо свидетельствами систематичного воззвания с ними до конца XV столетия, когда фламандская школа возродила энтузиазм к григорианской традиции и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам священной музыке. Композиции XIV века в особенности примечательны собственной тональной свободой... В этом смысле любопытно отметить, что исключительно в XVI веке композиторы начали создавать полифонические сочинения в определённых ладах и что Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам обозначения вроде «toccata primi toni» встречаются не ранее 1550 года (Андреа Габриэли). Тинкторис, который, по-видимому, первым изучал лады в связи с полифоническими композициями,., заключил, что лад может устанавливаться по отношению Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам не ко всей композиции, но только к её отдельным партиям... Аналогичным образом Гла-



реан в собственных сверкающих анализах сочинений Жоскена и других композиторов ("Dodecachordon") никогда не гласит о ладе полифонической композиции в Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам целом, но только о ладах разных певческих партий.19


Таким макаром, до XVI века музыке была неизвестна единая и общая тональная организация. Множественность её перспектив — видимое проявление того, что кроется на более глубочайшем уровне в самой Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам идее полифонии: сосуществование не только лишь взаимно независящих мелодических линий, да и их независящих тоновых полей.

Любая партия полифонической композиции создаёт своё собственное поле тяготений и устанавливает необыкновенную перспективу с Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам её своим центром. Любая заключена в своём специфичном модальном пространстве, схожем подпространствам в живописи позднего средневековья и ранешнего Ренессанса.

Трактовка полифонических партий композиторами ясно показывает на две особенности. Во-1-х, сознательно либо безотчетно, они Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам стали относиться к их направленному на определенную тематику материалу как к распознаваемым пространственноподобным объектам определённых очертаний и размеров. Во-2-х, тоновое место, занимаемое этими объектами, не было ни абсолютным Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, ни недвижным.

Инверсии, прямые и ракоходные воззвания, роста и уменьшения направленных на определенную тематику образований были конкретно игрой (если не сказать, жонглированием) музыкальными объектами в их особенных местах. В каждой партии, независимо от иных, тематизм Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам мог переворачиваться «вверх ногами», «пятиться» от конца к началу, сжиматься либо растягиваться. Очевидно, всё это носило чисто формальный нрав и не соответствовало ничему за пределами музыки, если не гласить Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам о её зрительном виде в нотации.

Не без воздействия схоластической мысли во главе с Фомой Аквинским, музыканты были склонны созидать свою высшую задачку в строительстве музыкальных конструкций. Характеристики строительного материала были им Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам практически безразличны. От тематизма не ждали выразительности, оригинальности либо привлекательности.

Часто это была soggetto cavato, другими словами «вырезанная тема», получавшаяся совсем глупым, с музыкальной точки зрения, оковём. Последовательность нот определялась порядком гласных, «вырезанных Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам» из какого-нибудь имени либо фразы. Средством сольмизационных слогов Гвидо Аретинского, имя "Hercules Dux Ferrarie" перевоплотился — через re, ut, re; ut; re, fa, mi, re — в



тему d-c-d-c-d-f-d Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам мессы Жоскена де Пре. Фраза "Vive le roi" стала темой тенора c-e-c-d-d-g-e в его же инструментальной коронационной пьесе. 1-ые слова мотета Окегема "Ut heremita Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам solus" послужили источником его темы c-d-e-g, и т.д..

Оголенная последовательность высот, нанесенная на бумагу, часто была единственным подспорьем певцов и инструменталистов, которые импровизировали на этой базе полифоническую структуру, руководствуясь словесными Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, нередко нарочито энигматическими инструкциями композитора.


Гийом де Машо мог сочинить rondeau — текст и музыку; музыка состоит из единственной нотной строчки, а в поэтическом тексте разъясняется, как из этих нескольких нот выстроить целую трехголосную Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам пьесу. Он начинается словами: "Ma fin est mon commencement" — «мой конец есть моё начало», другими словами, верхний глас должен быть четким ракоходным изложением темы тенора. Дальше в тексте говорится: "Моя Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам 3-я песнь три раза оборачивается вокруг себя и так завершается" — что просит ракоходного канона в 3-ем голосе, и т.д....


...В позднем средневековье загадки были принципиальным элементом эзотерического общения меж посвященными специалистами и, в Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам конечном счете, служили источником светских развлечений. Можно допустить, что их неминуемым следствием был элемент игры. Но сзади всех этих музыкальных «поделок» и их шифрованных описаний лежала поистине готическая мысль сотворения Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам произведения искусства из одного ростка, исключающего всё наружное, неорганичное, случайное, случайное, и делавшая музыкантов соучастниками творческого процесса. [20]


Эта веселая игра-импровизация — парадигма творчества ренессансного ремесленника-мастера — была свободна от наружных суждений и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам управлялась чисто музыкальными импульсами. Если же полифонические «звучащие соборы» XIV-XVI веков создают практически такое же сильное воспоминание, как сами готические соборы, «формы которых, как увидел Курт Закс, должны были сделать Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам очевидной их конструкцию от фундамента до кончика шпиля», [21] то разъясняется это тем, что и те, и другие создававались и воспринимались в неизмеримо более широком и глубоко важном контексте. Они служили символическим выражением актуальной борьбы человека Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в священном космосе — в мире, сделанном верой, на арене нескончаемой, всеобъятной духовной драмы.


Спиритуализм это религиозно-драматическая концепция, в какой весь мир полон борьбы злых и хороших начал, где восхождение от



материи Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, земли-камней-растений-животных к человеку-душе и к духунбогунебу и оборотное нисхождение, где борьба восхождения и нисхождения в каждом явлении, теле, существе представляет реальное содержание мира.

...Верхнее место сделалось Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам священным, высочайшим, животворящим местом, а нижнее—тёмным, беспомощным, мертвящим... Место тут понимается не как обычная физическая протяжённость с 3-мя схожего значения измерениями. Верх и низ тут не геометрические точки относительно человека, но абсолютные Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, постоянные точки небесного и земного. Сам человек определяется положением меж верхом и низом. Движение ввысь и вниз это не просто механическое перемещение, а движение к одухотворённости либо к материализации... Рай-небо, чистилище Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам-земля, ад — подземный мир это в спиритуалистическом миропонимании реальное устройство вселенной.

Многофокусность, несведённость к одной точке зрения места... определялась не неведением перспективы, а непризнанием нейтрального геометрического места, места, лишенного религиозной семантики, подчинённого Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам чувственному глазу....

В полифонии голоса — ещё не лица, а галлактические силы. [22]


Символическим архетипом такового места служит библейская Лестница Иакова: «...вот, лестница стоит на земле, а верх её касается неба; и вот, Ангелы Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам Божий всходят и нисходят по ней» (Бытие, 28:12). В материализациях места священного космоса значительно было только вертикальное измерение, наделённое особенным символическим смыслом. Воспринимаемые личным чувственным глазом глубина места, близость либо удалённость предметов несущественны в Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам иконографии, средневековой и ранешней ренессансной живописи; их пространственный слой обладает малой глубиной.

В звучании полифонической музыки нет даже намёка на глубинное измерение. Все голоса лежат и движутся в одной и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам той же акустической плоскости. Звуковая ткань состоит только из переплетающихся мелодических линий. Их графически чёткий набросок не затемняется ничем, что походило бы на наполнение, аккомпанемент, фон, фигурации либо орнамент. Ни одна из Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам партий не доминирует над остальными, они все идиентично важны, точнее, принципиально целое, в разработке которого участвуют все голоса, пользующиеся общим «строительным материалом», и в каждый момент звучания различные фазы общего направленного на определенную Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам тематику материала в различных партиях представлены сразу.

В этой текучей структуре нет таковой фиксированной точки, которая могла бы служить ориентиром. Заместо этого огромное количество таких точек рассеяно на всём протяжении композиции — точек,



вспыхивающих и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам гаснущих то в одной, то в другой партии по мере того, как в их появляются, проходят и спадают волнами более рельефные части тематизма. Чтоб смотреть за развёртыванием контрапунктической ткани, необходимо совершить Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам неосуществимое: попеременно фиксировать вниманием огромное количество ускользающих точек, сразу удерживая в восприятии всё их сплетение. Другой путь—вбирать его «расфокусированным», открытым все-приемлющим слухом в медитативном состоянии.

Развёртывание полифонической музыки во времени содействует Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам этому. С формальной точки зрения его можно приближённо найти как цепь канонических вариантов. Но, в отличие от вариантов в стилях, хронологически более близких к нашему времени, это не серия Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам миниатюр, по нраву и структуре контрастирующих друг дружке, а цельное единство. Цезуры возникают исключительно в отдельных партиях, перекрываемые слитным мелодическим движением в других; общее движение ими не прерывается. Полифоническая ткань развёртывается, обычно в неспешном ровненьком Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам темпе, длительно и равномерно, разбухает и сжимается без перерывов либо внезапных сдвигов. Исключительно в конце голоса соединяются воединыжды и совместно останавливаются.

Лавоподобное полифоническое движение не знает одного для всех партий синхронизирующего Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам ритмического пульса, циклических ритмических формул, метрической организации, появившейся совместно с тактовыми чертами только во 2-ой половине XVII века. Любой из голосов движется не только лишь в своем модальном поле, да и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в своем времени, свободный от иерархии сильных и слабеньких толикой и ежемгновенной синхронизации с остальными голосами.

Понятие формы, настолько принципиальное в музыке последних 5 веков, к произведениям контрапунктического стиля чуть ли приложимо Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам. Мы не найдем в их сопоставлений контрастных музыкальных мыслях, законченных периодов, экспозиций и разработок, реприз, создающих воспоминание возвращения к началу, и признаков симметрии — этой базы традиционной формы. Кульминациям, организующим традиционную архитектонику, также не находится Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам места в чисто полифонических сочинениях, как нет в их места драматическим перипетиям, приливам и отливам чувств.

Слушатель оказывается на большущем звуковом плато без ясных границ и ориентиров, способных посодействовать ему смотреть Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам за процессом и отыскивать своё место в нём. Наименее всего этот процесс похож на путь, ведущий из 1-го пт в другой, от 1-го состояния к другому. Практически не движутся ни музыка, ни слу Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам-



шатель: оба они покоятся в нескончаемом Присутствии — в священном космосе, материализуемом в звучании, которое равномерно, как будто блуждающим лучом, обрисовывает его.

^ Воображаемые ландшафты

Определять полифонию как исторический стиль, а мессу и мотет как обычные Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам для него формы можно только в самом грубом приближении. Этот стиль в собственных незапятнанных проявлениях активно развивался с начала XIV по конец XVI века во Франции, Италии, Великобритании, германских землях, Испании Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам и Нидерландах трудами таких гигантов, как Машо, Дюфаи, Данстебль, Окегем, Жоскен де Пре, Изаак, Орландо Лассо и Палестрина. Попытка найти общее единство этого массивного трёхвекового пласта в музыкально-теоретических понятиях не помогает постигнуть Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам ни специфику определенных полифонических явлений, ни их общую духовную почву.

Большая «экологическая система» со обилием «ниш», в каких появлялись и развивались разные национальные течения и композиторские школы, в целом оставалась незыблемой Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам. Основанная на знаках, делавших сакральный космос живой реальностью и выражением людского опыта, эта система не могла равномерно переродиться в нечто принципно другое. Она могла только распасться, уступив место новейшей системе. То, что сейчас Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам восхищает ценителей музыки в старенькой полифонии, это окаменелый остов — пустые раковины с их поразительно сложными гармоническими формами, узорами и раскраской: ископаемые останки живых организмов, некогда одушевлённых смыслом, таивших внутри Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам себя глубочайшие духовные ценности.

Очевидно, крушение сакральной вселенной, центром которой был Бог, и подмена её светским взором на мир произошли не в один момент. Предзнаменования этого важного водораздела в истории европейской культуры можно Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам созидать уже в итальянском мадригале XIV века с его любовными сюжетами, чувственными либо чувственными мелодиями, лёгкими ритмами и отлично артикулированными формами; в размещенном в 1435 году труде Леона Баттиста Альберти о перспективе в Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам живописи и в многохорных опытах середины XVI столетия. С другой стороны, в тече-




ние долгого времени после пришествия новейшей эры дух полифонии сохранялся у Баха.

О распаде старенькой системы ценностей и появлении Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам новейшей возвестил ряд событий конца XVI века. Одно из их открывало новые пути перед музыкальной выразительностью и воздействовало на все следующее развитие западной музыки. Маленькая группа музыкантов, вошедшая в историю под Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам заглавием «флорентийской камераты», около 1580 года объявила войну полифонии.


Её зачинателем был Галилеи. В трактате, размещенном в 1581 году, он обрушивается на утонченный стиль имитационной полифонии... как неприспособленный ни для ясной передачи слов, ни для довольно узкого Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам либо сильного выражения чувств, заключённых в тексте. Против этой «старой музыки» он выдвигает стиль, который состоит, в сути, из одиночной певческой полосы, близко последующей естественным акцентам и интонациям текста и сопровождаемой ординарными Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам инструментальными аккордами. Более того, он просит, чтоб певец исполнял свою партию с глубочайшим чувством и... импровизировал декорации на в особенности принципиальных словах. Такие пьесы называются «монодиями», и самые ранешние из их Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, дошедшие до нашего времени, состоят только из певческой полосы и баса. [23]


Певческая мелодия с аккордовым сопровождением не содержала, в сути, ничего нового. Незапятнанная мелодия культивировалась в сольной песне начиная со Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам времён трубадуров и труверов, хотя она и была статичной, чуждой драматической экспрессии, и исполнялась, обычно, без сопровождения инструментов, которые использовались только в прелюдиях и интерлюдиях. С другой стороны, в жанре мадригала развился мелодический стиль Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам с поразительно богатой гармонической фактурой, чутко откликавшийся на смысл и чувственную расцветку текста, в особенности, в сочинениях Маренцио и Джезуальдо, но, движение голосов оставалось чисто полифоническим.

В сравнении со своими предвестниками, новый Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам синтез — «аккомпанированная монодия» — смотрелся резким упрощением. Прерывающаяся мелодическая декламация с внезапными фиоритурами на фоне горстки чередующихся аккордов казалась серьёзным музыкантам примитивной и малопривлекательной. В то время в этом ничтожном зародыше Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам было практически нереально различить силы, которым скоро предстояло смести королевство полифонии и сделать на его месте совсем новейшую систему музыкального мышления — музыкальную парадигму нового мировосприятия.



Говоря техническим языком, сущность этого исторического сдвига заключалась Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам в распаде однородной полифонической ткани и кристаллизации 2-ух взаимно дополнительных планов музыкальной выразительности и логики — одиночной мелодической полосы и аккордовой гармонии.

Исключительно в глубочайшей исторической перспективе можно понять, как необходимыми и далековато идущими были Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам последствия этой дифференциации. Современники чуть ли могли предугадать их. Для их монодический стиль был возрождением древнегреческой мелопеи. Мерсенну, а именно, приписывают последующие слова, типо произнесенные им сначала 1600-х годов:


По-видимому, искусство Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам сочинения в партиях, которое практиковалось исключительно в течение последних 100 пятидесяти либо двухсотен лет, было придумано просто с тем, чтоб восполнять недостатки арии (мелодии) и скрывать невежество современных музыкантов относительно мелопеи либо Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам мелодии, как её культивировали греки, сохранившие некие её следы в Леванте, согласно показаниям путников, слышавших пение персов и современных греков... Постигнуть и оценить красоту трио не так просто, как красоту дуэта Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, так как мозгу и слуху приходится в одно и то же время уделять свое внимание на очень много вещей. [24]


«Дуэт», другими словами мелодию с аккомпанементом, воспринять тем проще, что он позволяет концентрироваться Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам лишь на одной вещи — на мелодии с текстом, — уделяя сопровождению малое внимание. Ссылка на чисто монофонические стили Средиземноморья и Близкого Востока указывает, как несущественным фоном мелодии аккомпанемент казался Мерсенну.

Таким макаром, двум Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам появившимся сразу сферам выразительности были заведены далековато не равные роли. Одна стала центральным объектом внимания, другая — практически неприметной тенью, окружением, атмосферой. Опера — жанр, в каком новый стиль нашёл более подходящую среду и получил Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам более полное выражение, — и оперный спектакль с певцами на сцене и оркестром, сокрытым от глаз в яме, наглядно показывал эту субординацию.

В музыкальном восприятии появился новый фактор, чуждый как монофонии Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, так и полифонии: место, иллюзия дистанции меж предметом и фоном, фронтальным и задним планами. Музыкальная структура обрела глубинное измерение и совместно с ней перспективу с единым организующим центром. Своими способами и средствами музыка Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам откликалась на менявшееся восприятие мира.



Не только лишь сначала XVII века, да и много позднее было тяжело представить, что существует какая-либо связь меж рождением монодии с аккомпанементом и неожиданным увлечением перспективой в живописи Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам. Очевидно, речь тут может идти не о обоюдном воздействии 2-ух искусств, а об общности новых устремлений и задач. Музыканты и живописцы теряли энтузиазм к созерцанию сакрального мира, его духовных ценностей и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам знаков и поворачивались лицом к миру физическому и его преломлениям в уме и чувствах. Павел Флоренский разъясняет эту перемену с предельной ясностью:


Когда разлагается религиозная устойчивость миропонимания, и священная метафизика Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам общего народного сознания разъедается личным усмотрением отдельного лица с его отдельною точкою зрения, и притом с отдельною точкою зрения в этот конкретно данный момент, — тогда возникает и соответствующая для отъединённого сознания перспективность Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам. [25]




Линейная перспектива отвечает природе людского глаза: ею определяется то, как человек лицезреет место и предметы, расположенные в нём. Художникам было довольно понять геометрию перспективы и научиться воспользоваться ею в своём искусстве. Но звуковая Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам перспектива, в какой слушатель принимает музыку, слабо связана с чувственным слуховым опытом; последний врубается в восприятие только в случаях чередования звучного и тихого звучаний либо единовременного динамического контраста, создающего иллюзию глубины. В Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам обоих случаях эта иллюзия может употребляться как в образно-описательных, так и конструктивно-формальных целях.

В отличие от зрительных образов живописи, звучание музыки со «встроенным» в него отношением меж фронтальным и задним Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам планами движется, развёртываясь во временной перспективе. В итоге появляется двойная пространственная система — двухмерная «рама», в какой цепь драматических событий параллельно воспринимается слушателем как постепенное выявление одного конструктивного плана.

1-ое воспринимается с Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам большей готовностью, чем 2-ое. Когда музыка повествует либо изображает, мы воспринимаем её движение — подъемы и спады в мелодии, нарастания и разрядки гармонического напряжения, регистровые смены, потемнение либо просветление тембров — как процесс, интимно и Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам разнообразно связанный с нашим опытом физического места, приобретённым средством зрения, слуха, осязания и мышечных усилий.



С другой стороны, для постижения музыки как развёртывающейся конструкции она должна восприниматься в абстрактно мыслимом операционном Восьмая. Интерьеры есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам пространстве временных отношений.

Операционное восприятие времени, описанное Пьяже, лежит в базе хоть какой музыки, обладающей

vospalenin-pri-tuberkuleze-sifilise-prokaze-sklerome.html
vospalitelnie-processi-v-chelyustno-licevoj-oblasti.html
vospalitelnie-zabolevaniya-kishechnika-bolezn-krona-yazvennij-kolit-osnovnie-klinicheskie-sindromi-diagnostika-principi-lecheniya.html