Восьмого мая на рассвете...

Военная прокуратура 5-й ударной армии размещалась в восточном районе Берлина — в Карлсхорсте. После 2 мая отпала необходимость разделять ее на тыловую и оперативную, и мы в первый раз за всю войну объединились под одной крышей, что серьезно облегчило нашу деятельность. А это было очень принципиально, так как я продолжал кооперировать работу в 2-ух Восьмого мая на рассвете... прокуратурах и девяносто процентов времени уделял берлинским делам.

Район Карлсхорста брали части 9-го стрелкового корпуса генерал-лейтенанта И. П. Рослого. Тут и расположился штаб 5-й ударной армии, заняв помещение бывшего военного инженерного училища. Прокуратуре был выделен двуэтажный дом по Цвизеленштрассе. Там же несколько домов мы использовали под жилище Восьмого мая на рассвете.... Дом принадлежал ранее германскому генералу. Комнаты его были обставлены древней громоздкой мебелью. Кабинет для работы генерала занимал практически весь 2-ой этаж. В шкафах в кожаных переплетах — книжки российских, французских и германских писателей. Мы поразмыслили было: «Культурный был этот генерал!» Но позже на титульных листах книжек узрели штампы Восьмого мая на рассвете... русских городских библиотек, а на мебели этикетки и инвентарные номера русских домов культуры.

После долголетней походной фронтовой жизни с нескончаемыми неудобствами и бытовыми лишениями на новеньком месте мы ощущали себя как будто на высококлассном курорте. Война откатилась от Берлина далековато — ни артобстрелов, ни бомбежек, ни ночных переходов... Невзирая на крайнюю напряженность в Восьмого мая на рассвете... работе, на трудность новых заморочек, все ощущали какую-то приподнятость, прилив энергии, желание как можно лучше и больше сделать. [110]

В ночь на 9 мая на восточной окраине Берлина, в Карлсхорсте, в бывшем германском военном инженерном училище, где размещался штаб 5-й ударной армии, был подписан акт о беспрекословной Восьмого мая на рассвете... капитуляции вооруженных сил Германии. Но уже с пополудни на большой площади около училища собралась тысячная масса. Тут были и рядовые, и офицеры, и генералы всех родов войск. В особенности много собралось дам — и в военной форме, и в штатской одежке. Поблизости входа в здание я увидел прокурорских и трибунальских работников и протиснулся Восьмого мая на рассвете... к ним. На рассвете меня подняли по тревоге, и с той минутки во рту не было ни крошки хлеба, ни росинки воды. Рядом размещались наши квартиры. Но разве на данный момент перед едой?

Возвратившись с аэродрома, где были встречены делегации союзников, я соеденился с массой и, как все, устремил Восьмого мая на рассвете... собственный взор туда, откуда должны проследовать делегации. Было особенно тихо. Никто не переговаривался, не задавал вопросов. Возможно, со всеми было то, что и со мною: я одномоментно выключился и был весь там, в моем Ленинграде, в моем доме, посреди родных. Как все, они на данный момент отыскивают хоть Восьмого мая на рассвете... какой источник, откуда бы они могли услышать то, чего ожидали 1418 дней и ночей. А сколько каждому из их еще предстоит тревожных часов и недель, пока они выяснят, живой ли тот, кого они ожидают?

...Время текло мучительно медлительно. Уже стало темнеть, и, подобно наползающим вечерним теням, вкрадывалась в Восьмого мая на рассвете... сердечко тревога. Почему не идут делегации? Кто-то положил руку на мое плечо. Я обернулся — адъютант Ф. Е. Бокова. Наклонившись, он шепнул:

— Вас, начальника «Смерш» и председателя военного суда приглашает в зал генерал Боков.

Через две-три минутки мы были в зале. Я поразмыслил: «Какую еще огромную заслугу можно придумать человеку за Восьмого мая на рассвете... всю его военную жизнь?!» Я признателен судьбе, что мне довелось быть свидетелем этого исторического действия, о котором на данный момент знает каждый просвещенный человек на земле.

С начала церемонии подписания беспрекословной капитуляции прошло всего 40 5 минут. Но каких?! Казалось, все эти 40 5 минут вкупе с нами незримо стоял и смотрел за Восьмого мая на рассвете... всем происходящим многомиллионный русский люд, вся Красноватая Армия — и те, которые живые, и те, которые лежат под березами, на опушках леса, [111] на полях и в болотах, также мой ленинградский батальон политбойцов.

В первый раз в этот вечер я увидел ухмылку маршала Г. К. Жукова. Это была ухмылка очень вялого Восьмого мая на рассвете... человека, но в то же время, по-видимому, ощутившего, что годы томных размышлений и переживаний прошли не напрасно. Он обратился к залу с недлинной речью.

Все в глубочайшем молчании торжественно слушали предводителя, а когда он окончил, генералы, сидевшие за столом, кинулись к нему. Они резко обымали Восьмого мая на рассвете... Жору Константиновича, обымали друг дружку, смеялись и рыдали. У меня тоже навернулись слезы, и я еле сдерживал их.

В эту ночь состоялся банкет, либо, как официально он был назван, «прием у Жукова по случаю подписания акта капитуляции».

Уже светало, когда завершился прием. Около училища союзников поджидала череда легковых автомобилей. Во Восьмого мая на рассвете... дворе как и раньше толпились сотки офицеров, боец и вольнонаемных. Такое воспоминание, что они простояли тут всю ночь, не расходясь.

Первыми ушли машины с делегациями союзников. Им орали вослед, махали руками, подкидывали в воздух фуражки, пилотки, косынки. Но вот появилась германская делегация, которая провела ночь в отдельном помещении Восьмого мая на рассвете.... Ее аккомпанировала большая группа штабных офицеров. Улица как будто застыла — немое молчание. Делегацию рассадили по машинам, и кортеж, сопровождаемый автоматчиками, двинулся в сторону городка. Кейтель просил русских офицеров провезти его по центральным улицам Берлина — показать город. Что его тянуло туда? Осознание грядущей собственной судьбы и желание попрощаться с улицами и площадями городка Восьмого мая на рассвете..., который принес ему, связавшему судьбу с Гитлером, славу и лавры генерал-фельдмаршала, либо желание покаяться перед германскими сиротами и вдовами за то, что они расплатились таковой большой ценой за честолюбивые планы Гитлера и его окружения?

Машина, в какой ехал Кейтель, принадлежала военной прокуратуре, и ею управлял сержант Восьмого мая на рассвете... Федор Арсеньевич Полонец, сейчас живущий в Одессе.

Ф. А. Полонец говорил:

— Как выехали из Карлсхорста и Кейтель увидел развалины Берлина, он как-то весь съежился, посерел [112] и всю дорогу говорил: «О майн готт, о майн готт!» При подъезде к рейхстагу он попросил, чтоб машина шла медлительно. Я ему предоставил такое Восьмого мая на рассвете... наслаждение — пусть любуется... Длительно за моими плечами раздавались охи и вздохи...

* * *

...Когда последняя машина с гостями завернула за угол, кто-то из толпы кликнул:

— А ведь Победа! Победа!

И как будто по одному сигналу затрещали пистолеты, застрочили автоматы и звучно защелкали винтовки. Кое-где на крышах домов послышались длинноватые Восьмого мая на рассвете... пулеметные очереди.

По-видимому встревоженный стрельбой, на крыльце собственного коттеджа появился генерал Н. Э. Берзарин. Махая руками, он что-то орал. Но никто не направлял на его вопль внимания. Я поторопился на помощь генералу:

— Товарищи, что вы делаете? Закончите!

Появился маршал Г. К. Жуков и что-то произнес Восьмого мая на рассвете... Н. Э. Берзарину. Тот пожал плечами, потом подозвал к для себя стоявшего недалеко красноармейца и взял у него автомат. Николай Эрастович снова что-то проорал, потом вскинул над головой автомат и, крича «ура!», послал в небо несколько длинноватых очередей. Маршал Жуков сердито посмотрел на командарма, махнул рукою и, улыбнувшись Восьмого мая на рассвете..., ушел в дом. Салют неистовствовал и разрастался... Далековато за городом стукнули минометы, их поддержали зенитки и танки.

На другой денек я допрашивал фашистского полковника, обвиняемого в злодеяниях, чинимых в Русском Союзе. После допроса он спросил:

— Можно вам задать вопрос?

— Пожалуйста.

— Почему вчера была такая стрельба? Неуж-то поднялись берлинцы Восьмого мая на рассвете...? — Я ему растолковал причину стрельбы. Помолчав, он произнес: — Фавориты всегда расточительны, но вы не запамятовывайте о нраве собственных союзников... Сберегайте боеприпасы.

* * *

10 мая позвонил мне Ф. Е. Боков и пригласил к для себя. Когда я пришел, в его кабинете уже находился начальник политотдела генерал-майор Е. Е. Кощеев. Федор Ефимович [113] сказал, что Восьмого мая на рассвете... вчера в Берлин прибыл заместитель Председателя Совнаркома СССР, член ГКО А. И. Микоян.

— Анастас Иванович интересуется прокуратурой Берлина, — объяснил он, — и хочет поговорить с вами.

Принял меня Анастас Иванович в кабинете Н. Э. Берзарина. Не считая Н. Э. Берзарина и Ф. Е. Бокова в кабинете находился генерал А Восьмого мая на рассвете.... В. Хрулев.

Я даже не увидел, как просто и свободно завязалась беседа. Никакой справки не потребовалось, я просто гласил о берлинских делах, о сформированной, но еще не утвержденной прокуратуре, о 5-й ударной армии. Смеясь, Микоян сказал, как он и Г. К. Жуков на одной из улиц Берлина подошли Восьмого мая на рассвете... к очереди, в какой стояли немцы.

— Маршала Жукова сходу узнали, а он возьми и скажи, что я — заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров. Они поглядели на меня так, как будто находили, нет ли у меня хвоста и не торчат ли из-под шапки рога... Ведь Геббельс так отрисовывал нас.

Я сказал Восьмого мая на рассвете... о случае, который произошел в Берлине 3 мая. Два красноармейца из 89-й гвардейской стрелковой дивизии Иван Усаченко и Фаддей Захаров следовали по вызову в штаб полка. Чтоб уменьшить путь, они пошли через пролом в стенке. Пробираясь меж развалин, Усаченко услышал или писк, или плач. Оба прислушались... Из развалин доносился слабенький глас Восьмого мая на рассвете... малыша и чей-то стон. Красноармейцы кинулись разгребать завал. В подвале оказалась старая германка с 2-мя детками — мальчуганом восьми лет, который был уже без сознания, и 3-х летней девченкой. Завалило их ночкой 30 апреля. Даму и деток бойцы доставили в медсанбат. На другой денек в часть пришел старый германец Восьмого мая на рассвете... — супруг спасенной дамы и дедушка детей. Когда его привели к командиру, он взволнованно заявил:

— Не знаю, как и чем благодарить ваших боец. Разве наци поступили бы так с вашими детками? Я был в Рф и лицезрел, что они делали.

— О таких случаях нужно говорить в газетах, — заявил А. И. Микоян Восьмого мая на рассвете.... — Добротных русских людей мы вырастили, очень добротных... — И совершенно внезапно он спросил: — Каковой штат прокуратуры Берлина?

Я доложил.

— Вот что, я уполномочен решать в Берлине все штатные вопросы. Завтра к шестнадцати часам составьте [114] штатное расписание прокуратуры. Учтите — вся власть в Германии перебежала военным властям. Это касается и вас. Хорошо Восьмого мая на рассвете... прокрутите в голове, сколько вам будет нужно людей.

В тот же вечер мы подготовили новое штатное расписание военной прокуратуры Берлинского гарнизона. 16 мая его утвердил А. И. Микоян. Это была самая большая прокуратура в составе 1-го Белорусского фронта. К 25 мая все 20 прокуратур районов и прокуратура Берлинского гарнизона работали по новым Восьмого мая на рассвете... штатам. Генерал Л. И. Яченин и его заместитель по кадрам полковник юстиции Ф. П. Романов направили в прокуратуру гарнизона и районов наилучших военных юристов, временно отозванных из прокуратур армий и дивизий. Но не все эти юристы, вобщем, как и я сам, представляли тогда круг собственных обязательств и Восьмого мая на рассвете... обилие заморочек, возникающих чуть не раз в день.

Припоминается таковой факт. После капитуляции Германии к русскому командованию и в особенности к коменданту Берлина стали обращаться бывшие белоэмигранты. Они просили найти их последующую судьбу, возвратить на Родину, дать им русское гражданство. Встал вопрос: кому вести с ними беседы, кто должен их принять Восьмого мая на рассвете...? Было мировоззрение поручить беседы Особенному отделу. Но это могло отпугнуть белоэмигрантов. Не достаточно ли чего они за годы блужданий наслушались о наших органах безопасности? В конце концов решили поручить эту «операцию» прокуратуре гарнизона. Назначили ее на 1-ое воскресенье июня, о чем объявили по германскому радио и сказали через районные Восьмого мая на рассвете... комендатуры.

Не без волнения весь аппарат готовился к этой встрече. Никто из нас не лицезрел реального живого графа, князя либо королевского генерала, ну и дворян-то мы лицезрели исключительно в кино. Для нас это были тени дальнего прошедшего. Политсоветник при маршале Г. К. Жукове А. Я. Вышинский Восьмого мая на рассвете..., беседуя со мной о порядке приема, порекомендовал:

— Никому ничего не обещайте, выслушайте, примите от их заявления, если они написаны. Пусть тщательно скажут о собственной деятельности в период революции и в эмиграции. Растолкуйте им, что окончательное решение воспримет Русское правительство...

...Но вот и воскресенье. Задумывались, что явятся человек 50 — 70, а пришло Восьмого мая на рассвете... более четырехсот. В прошедшем — князья, княгини, графы, графини, военные [115] всех рангов, помещики, негоцианты, а сейчас дворники, охранника, слесари, кузнецы, таксисты, горничные, прислуга, содержатели общественных домов, путаны, обладатели маленьких магазинов.

Эмигранты ведали о собственных заблуждениях, о долголетних скитаниях, о том, как их приняла заграница. Пока у их были бриллианты, золото Восьмого мая на рассвете... и они могли «свидетельствовать» о «злодеяниях большевиков», их великодушно назвали русскими эмигрантами, либо белоэмигрантами. Когда же все было прожито, проедено, растрачено, от их отвернулись, стали именовать «черной эмиграцией».

Гласили практически все длинно, путано, с большенными паузами, плача, глотая таблетки либо валерьянку. Мне в особенности запомнилась беседа с немолодой, но Восьмого мая на рассвете... еще симпатичной мадам Волконской, официанткой германского ресторана в Шпандау. Подойдя к столу и неуверенно усевшись в кресло, она спросила:

— Фамилию именовать непременно?

— Вообщем, да: и вам, и нам будет легче вести беседу, когда мы будем знать друг дружку. Но вы сможете и не именовать себя, но как будет решать наше Восьмого мая на рассвете... правительство вопрос о вашем возвращении на Родину, не зная вашей фамилии?

— Пожалуй, мне уже нечего скрывать. Я — Волконская... Нет, не та Волконская, о которой много написано, и даже не ровная ветвь, но все таки одно из княжеских ответвлений. Княгиней я себя сейчас, естественно, не рискну именовать...

— Что Восьмого мая на рассвете... все-таки вы желаете?

— То, что и все, — возвратиться на Родину...

— А когда вы ее оставили?

— В 1919 году... Вы не смотрите на то, что я седоватая, вся в морщинах. Я не древняя, я просто исстрадалась, устала... Мне шел семнадцатый, когда я покинула Россию. А видите, на кого я похожа на Восьмого мая на рассвете... данный момент? Я глубочайшая старуха, старуха в 40 три года!.. Я могу исполнять всякую работу. Молю, возвратите меня хоть в Сибирь, даже в кутузку, но возвратите на Родину... Господи, если б вы знали, что такое тоска по собственному языку, по собственной земле, по собственному солнцу... Государь полковник, пожалейте меня!

Большая часть Восьмого мая на рассвете... бесед так и заканчивалось:

— Хоть в кутузку, в Сибирь — лишь на Родину... [116]

Эхо войны

Раз в день в Берлин прибывали новые и новые арестанты, освобожденные из тюрем и лагерей. Большая часть из их, радуясь переменам и краху гитлеровского рейха, с жарким сердечком брались за устройство новейшей жизни, вливаясь Восьмого мая на рассвете... в разные демократические общества и организации. Но были и такие, которые только и задумывались о возмездии, о незамедлительном отмщении за все перенесенные ими муки. Вся их энергия уходила на то, чтоб искать собственных обидчиков и разоблачать доносчиков. Часто дело доходило до самосудов и убийств. Мы считали, что нельзя дать волю самосудам Восьмого мая на рассвете.... Даже самый конкретный правонарушитель должен стать перед трибуналом, и трибунал должен найти меру возмездия, подобающую закону.

— Какому закону?! — возмущались завлеченные к ответственности за самосуд. — Разве Гитлер его придерживался?

Были случаи, когда под видом антифашистов бывшие гестаповцы и эсэсовцы расправлялись с добросовестными германцами, которые знали об их выходках Восьмого мая на рассвете... при Гитлере.

В комендатуру в Нойкельне явились с повинной двое германских людей. Они заявили, что при задержании сгоряча устранили потаенного агента гестапо, который причинил им много бед. Заявители просили наказать их в согласовании с законом. В комендатуре поверили их рассказу и, строго предупредив о недопустимости самосудов, отпустили. Но скоро к прокурору Восьмого мая на рассвете... района подполковнику юстиции И. Е. Слуцкому явилась дама и сказала, что убитый был патриотом и демократом, содержался в лагере, а убийцы — гитлеровские молодчики из лагеря в Треблинке.

Проведенным следствием заявление немки подтвердилось. Бывшие сторожи лагеря в Треблинке, участвовавшие в истреблении заключенных, случаем повстречали в Берлине бывшего арестанта Восьмого мая на рассвете... Курчевского, который их вызнал. Видя в нем небезопасного очевидца, они выследили, где живет Курчевский, и, когда тот остался в квартире один, зарубили его топором.

Схожих случаев было много. Понимая, как негативно могут сказаться мельчайшие ошибки прокуроров и комендатур по отношению к германскому популяции, мы приняли решение затребовать у прокуроров районов все Восьмого мая на рассвете... подобные уголовные дела на германских людей, изучить [117] их и доложить прокурору фронта и коменданту Берлина.

Денька через три-четыре я доложил Н. Э. Берзарину и начальнику политотдела А. И. Елизарову свои суждения. Предложения военной прокуратуры сводились к тому, чтоб дела о самосудах, нелегальных выселениях из квартир, самовольном Восьмого мая на рассвете... изъятии имущества нацистов передать в ведение новых административных органов Берлина.

— Но они еще очень слабы, — увидел Н. Э. Берзарин.

— А может, посодействовать им? А позже, не кажется ли вам, — произнес Елизаров, — что у германцев сейчас развертывается, по существу, революция, правда, не в таковой форме, как мы привыкли осознавать, но революция Восьмого мая на рассвете...... Они сметают все, что мешает строить новейшую жизнь. Естественно, в таких случаях вероятны и ошибки. Но стоит нам вмешиваться в их дела, мешать им?

Идея полковника А. И. Елизарова о революции мне приглянулась. Читая дела и видя, что происходит в Берлине, я не раз смутно задумывался о том же. Н. Э Восьмого мая на рассвете.... Берзарин, поднявшись с кресла и выйдя из-за собственного десктопа, прошелся по кабинету и, остановившись у окна, произнес:

— Представители Компартии Германии не раз ставили перед нашей комендатурой вопрос о необходимости сотворения нового правового порядка и новых германских административных органов, которые бы содействовали демократизации публичной жизни. Проект приказа Восьмого мая на рассвете... о разрешении сделать немецкую городскую полицию, трибунал и прокуратуру уже подготовлен. Мое мировоззрение такое — пусть прокурор составит подробный обзор этих дел, проанализирует мотивы действий германцев и в виде справки представит нам, а мы посоветуемся с маршалом Жуковым и политсоветником Вышинским. Вопрос этот очень не обычный.

Скоро на имя Н Восьмого мая на рассвете.... Э. Берзарина прокуратура гарнизона представила доклад об уголовных делах, связанных с самосудами, самовольными выселениями и лишением имущества, а потом все подобные дела были переданы создаваемым германским органам суда и прокуратуры. К этому времени уже был издан соответственный приказ коменданта Берлина.

От комендантов районов стали поступать новые тревожные сигналы — появилась банда Восьмого мая на рассвете... типо во главе с русским [118] лейтенантом. Она действовала в северо-западных районах Берлина, в большей степени в Шпандау.

Были допрошены пострадавшие. Судя по их свидетельствам, действовала целая шайка под видом русских военнослужащих.

Допросы пострадавших не давали никаких подходов к раскрытию банды. Налеты выполнялись ночами, пострадавших сгоняли в отдельную комнату Восьмого мая на рассвете... либо запирали в ванной. Никто никаких воспримет налетчиков не запомнил.

Но вот следователь капитан юстиции И. Л. Майорский, допрашивая пострадавшую Гертруду Вайнруб, пришел к заключению, что она что-то знает, но опасается поведать. Я решил допросить пострадавшую сам. Полдня пропало напрасно. Вправду, складывалось воспоминание, что Вайнруб что-то знает, но Восьмого мая на рассвете... молчит. Опасается? Полностью может быть...

Очень умно и тонко всегда вел допросы мой заместитель по прокуратуре армии Р. А. Половецкий. И я попросил его посодействовать нам. На допросе у него потерпевшая призналась, что она знает 1-го из бандитов, но ей боязно его именовать, потому что «сейчас просто расправиться Восьмого мая на рассвете... с хоть каким немцем». Когда ее уверили, что никто и никогда не выяснит о ее показаниях и что ей будет обеспечена полная безопасность, она сказала:

— В ночь на 4-ое июня в дверь моей квартиры раздался сильный стук. Когда я спросила «Кто?», на чистом германском языке ответили, что из комендатуры Восьмого мая на рассвете.... Вошли четыре. Все в форме русских боец, с русскими автоматами. В офицере я выяснила германского полицейского, работавшего, кажется, в преступной милиции. Он был в форме русского старшего лейтенанта. Меня с семьей заперли в кухне, сложили в два чемодана хрусталь, отрезы, костюмчики покойного супруга и у меня с Восьмого мая на рассвете... руки сняли золотые часы.

Вайнруб тщательно нарисовала словесный портрет «старшего лейтенанта» и именовала некие приметы участников налета. Другие пострадавшие подтвердили схожесть только 1-го лица — «старшего лейтенанта».

В уголовной германской милиции нами были получены из личных дел фото ранее работавших служащих, похожих по возрасту и близких по званиям. Но большая часть личных Восьмого мая на рассвете... дел пропало — или увезено, или сожжено при отступлении из Берлина. Ни на одной из [119] предъявленных фото пострадавшие не опознали «старшего лейтенанта» и других участников грабежей.

Меж тем налеты длилось и район деяния банды расширялся. Доносили о грабежах в Панкове, Лихтенберге и даже в Карлсхорсте, где располагался штаб 5-й ударной армии Восьмого мая на рассвете.... Слух о действии банды распространялся по всему Берлину и вызывал панику посреди германского населения. О налетах можно было услышать в очереди за продуктами, на автозаправочных пт, на толкучке у рейхстага и даже в кинозалах и варьете.

Сначала июня в воскресенье, переодевшись в штатскую одежку, всей прокуратурой армии мы решили Восьмого мая на рассвете... побывать в только-только возобновивших работу варьете. Более пользующимся популярностью из их числился «Паласт». Но нам там не понравилось. Программка оказалась сероватой, скучноватой: в главном танцевальные, слабо приготовленные номера. Мы уже собирались покинуть зал, как на сцене появился артист, одетый в мятую поношенную форму русского офицера Восьмого мая на рассвете.... Он что-то проорал, и все до сего времени выступавшие ранее артисты собрались на сцене. Молчком, держа в руке пистолет, офицер снимал с артистов плащи, пиджаки, стягивал кольца, даже туфли. Но вот сирена — и на сцене группа «советских солдат» с повязками патрулей на рукавах. Офицер сделал несколько ловких цирковых Восьмого мая на рассвете... номеров и пропал за кулисами со всеми «награбленными ценностями».

«Солдаты» оборотились к публике и хором проорали:

— Грабеж посреди белоснежного денька — мы этого не позволим!

Представление продолжалось менее четырех-пяти минут, но зал как будто взорвался. Ранее все посиживали молчком, ни 1-го хлопка, ни 1-го возгласа. Нам было не по для себя... Мне Восьмого мая на рассвете... даже показалось, что кто-то вызнал, что в зале работники русской военной прокуратуры.

Днем у меня свершилась беседа с генералом Н. Э. Берзариным. Я постарался уверить его, что военной прокуратуре и комендатурам, не имеющим специального розыскного аппарата, тяжело будет стремительно пресечь деяния банды, и просил, чтоб нам Восьмого мая на рассвете... оказали помощь работники Особенного отдела и Наркомата внутренних дел.

Н. Э. Берзарин согласился, вкупе с тем порекомендовал подключить к этой операции только-только сделанную немецкую полицию.

— Ее возглавляет, — объяснил он, — антифашист Пауль [120] Маркграф, прошлый участник движения «Свободная Германия».

В тот же денек был разработан и утвержден широкий план совместных действий военной Восьмого мая на рассвете... прокуратуры, оперативных групп «Смерш» и других выделенных им в помощь сил. К работе были подключены и германские активисты-полицейские.

Скоро банда была ликвидирована. Возглавляли ее не успевшие бежать из Германии молодчик из Голубой дивизии испанец Бароян-Корнадо и эсэсовец Хильт из маленького германского города Бад-Киссинген Восьмого мая на рассвете..., когда-то служивший в преступной милиции.

Кроме 10-ов 2-ух бывших служак Голубой дивизии в ней участвовали два власовца, два германских сторожа концлагеря Заксенхаузен и трое неведомых, которые были задержаны, но сбежали из комендатуры.

При поимке банды произошел любознательный случай.

Следователь военной прокуратуры 5-й ударной армии майор юстиции В. С. Шафир случаем Восьмого мая на рассвете... столкнулся с одетым в советскую военную форму офицером в звании старшего лейтенанта. Его запанибратское поведение вызвало у следователя подозрение. Сам он был в штатской одежке. Ничем не выдавая себя, он решил последить за офицером. В районе Шпандау В. С. Шафир увидел, как «старший лейтенант» зашел в раздельно стоявший коттедж Восьмого мая на рассвете.... Следователь направился за ним и... оказался в окружении целой группы людей в русской офицерской форме. Они заявили, что делают особое задание. В. С. Шафир востребовал документы. Но здесь на следователя накинулись трое, скрутили его и выкинули из дома. Через полчаса коттедж был окружен, но в нем никого Восьмого мая на рассвете... не оказалось. Шайка скрылась, но быстро.

Главарей банды и участников судили с привлечением огромного количества очевидцев — пострадавших берлинцев. Многие из их добивались главарей шайки расстрелять. Трибунал прислушался к их голосу.

Один из бежавших, типо русский боец, был задержан существенно позднее, в 1946 году. Ах так это было. В комендатуру Берлина от Восьмого мая на рассвете... польской военной миссии поступило письмо, в каком сообщалось, что ей из южноамериканского сектора доставлен гражданин, задержанный американской милицией при попытке совершить кражу, отказавшийся именовать свою фамилию и сказавший только, что он поляк. [121]

На допросе в миссии выяснилось, что задержанный — обитатель Львовской области, русский гражданин.

Прокурор гарнизона (я уже был Восьмого мая на рассвете... в это время военным прокурором русской военной администрации в Германии) полковник юстиции Н. К. Соколов поручил разобраться с задержанным военному следователю капитану юстиции В. С. Воинову. Казалось, обычной, незамудреный случай. Что должен делать следователь? Или возбудить уголовное дело и при наличии вины задержанного предать его суду, или, если для Восьмого мая на рассвете... предания суду данных недостаточно, выслать задержанного через военную прокуратуру к неизменному месту проживания.

В. С. Воинов возбудил уголовное дело. Беседуя долгие часы с подследственным, он направил внимание, что тот кропотливо избегал ответа на вопрос, где он находился с мая по июль 1945 года, чем занимался в эти месяцы, почему Восьмого мая на рассвете...-либо длительно скрывал место рождения, имя, фамилию. В особенности встревожился Воинов, когда на посланный им в Львовскую область запрос был получен ответ, что под нареченной фамилией в обозначенном селе никто и никогда не пребывал.

На допросе Воинов спросил:

— С какой целью вы меня околпачили?

— Страшился...

— Чего вы страшились?

— После войны я Восьмого мая на рассвете... не явился в советскую комендатуру и не возвратился домой. Мне произнесли, что за это судят как за измену Родине... Я ведь был уже совершеннолетний.

Подследственный именовал другой адресок, да и тот оказался неверным. Следователь задумался, не сделал ли задержанный кроме кражи в американской зоне какое-нибудь другое, более тяжкое Восьмого мая на рассвете... грех. Проверяя это подозрение, Воинов истребовал из всех комендатур донесения о чрезвычайных происшествиях за 1945—1946 годы, также решил изучить прекращенные и приостановленные военными прокуратурами гарнизона дела за этот период. Его внимание завлекло донесение одной из комендатур района о побеге с гауптвахты троих задержанных по подозрению в участии в банде Бароян Восьмого мая на рассвете...-Карнадо.

Воинов связался с комендантом района, в каком был совершен побег, и спросил, остался ли кто-нибудь из военнослужащих, которые могли бы опознать совершивших [122] побег? Оказалось, все демобилизовались и убыли на Родину. Сразу Воинов обратился в немецкую уголовную полицию с просьбой, чтоб ему составили справку на все нераскрытые Восьмого мая на рассвете... дела за период с 10 мая 1945 года.

Справка была представлена. В ней ничего не было такового, что могло бы кинуть тень на задержанного. После длительных раздумий через коменданта Берлина были запрошены военные администрации других захваченных зон Берлина, также истребован из американской зоны материал о том, как был задержан подследственный.

Скоро прибыли ответы Восьмого мая на рассвете.... Милиция американской зоны ничего нового не сказала. Все, что было в сопроводительном письме, соответствовало пересланному материалу. Заинтересовало Воинова сообщение французской военной милиции. В нем говорилось, что в июне 1945 года из камеры смертников бежал заключенный, польский германец по фамилии Розенкранц. Бежавший приговорен к смертной экзекуции за убийство германского полицейского Восьмого мая на рассвете... и тяжелое ранение 2-ух других. Все это он сделал, когда его пробовали задержать при угоне автомобиля.

На допросе задержанный категорически отторг свою причастность к этому злодеянию и заявил, что он никогда не жил под фамилией Розенкранц.

В. С. Воинов истребовал для ознакомления уголовное дело. Уголовная милиция все Восьмого мая на рассвете... свои дела аккомпанирует множеством фото правонарушителя. Взглянув на их, Воинов сразу сообразил причину поведения задержанного. Это был он. Реальная фамилия Розенкранца оказалась Толстых.

В 1-ые деньки войны немцы угнали Толстых в фашистскую неволю. Работал он по четырнадцать-пятнадцать часов в одном из трудовых лагерей в Аусбурге, откуда в 1943 году Восьмого мая на рассвете... бежал. Поначалу Толстых удалось добраться до Берлина. Голодный, плохо обладающий германским языком, он отсиживался в подвалах разрушенных домов, питаясь отходами, пока его не схватила шайка воров, состоящая из германцев. «Ну что все-таки — это тоже месть фашистам», — решил он. Познание польского языка посодействовало ему скрыть подлинную фамилию и то, что он русский Восьмого мая на рассвете... гражданин. Шайка занималась угоном легковых автомобилей, спекуляцией, [123] кражами из магазинов и квартир, уличными грабежами.

На допросе Толстых показал:

— Честно, я так втянулся в грабежи и кражи, что не увидел, как кончилась война. В разгар боев в Берлине отсиживался в подвалах, где и познакомился поначалу с 2-мя германцами, которые Восьмого мая на рассвете... произнесли, что они дезертировали из частей, а позже и с итальянцами, и с остальными. После войны для нас началась шикарная жизнь. Мы переоделись в русскую форму и на грабежи умудрялись даже приглашать понятыми германских полицейских. Когда русские органы следствия напали на наш след, я решил бежать... Об этом я никому Восьмого мая на рассвете... не гласил. И в один прекрасный момент ночкой сбежал, уговорив к побегу 2-ух участников банды. Днем нас задержал российский патруль. Когда привели на гауптвахту, мы узрели неких из нашей шайки. Я сообразил — шайка засыпалась. Опасаясь, что на допросах нас разоблачат, я подбил собственных дружков бежать. Охраняли нас плохо Восьмого мая на рассвете..., и на третью ночь мы все сбежали. Собственных дружков я растерял при переходе демаркационной полосы и больше не встречал их. В Аусбург я пришел один.

В Аусбурге Толстых пробыл недолго, переехал в Ганновер, а оттуда через Гамбург возвратился в советскую зону. Некоторое количество дней пребывал в Шверине, а потом Восьмого мая на рассвете... опять оказался в Берлине. О возвращении на Родину он уже больше не задумывался.

— Почему?

— Привык к свободной жизни...

В Берлине Толстых попробовал разыскать кого-нибудь из старенькой шайки, но удостоверился, что она ликвидирована, и перебежал во французскую зону.

— Мне не приглянулась обстановка в русской зоне... Германская милиция работала Восьмого мая на рассвете... дружно с российской комендатурой, стало очень строго. Я попробовал действовать в одиночку, но чуть ли не попался.

Во французской зоне, вооружившись 2-мя пистолетами, он возвратился к старенькой «профессии» — угону машин. Два раза ему это удалось, на 3-ий раз его приостановила германская милиция. Он не подчинился и попробовал скрыться Восьмого мая на рассвете.... Милиция начала преследование.

— Я их всех убрал... Позже меня окружили французские бойцы. Я сдался...

— Означает, вы сделали убийство? [124]

— Я же стрелял в германцев...

— Стрелять в германцев было надо на войне.

...Французским военно-полевым трибуналом Розенкранц-Толстых был приговорен к смертной экзекуции.

— Я им так и не именовал свою фамилию... Мне Восьмого мая на рассвете... не хотелось гласить им, кто я...

После суда Толстых бежал. Судя по материалам, присланным администрацией французской зоны оккупации, это был дерзкий побег.

В. С. Воинов говорил:

— После того как была установлена личность Толстых и раскрыты все его злодеяния, он повел себя откровенно, пробовал шутить, называл себя партизаном: одиночкой. «Я Восьмого мая на рассвете... лупил германцев, — гласил он, — в их своем доме». Я не могу запамятовать этого паренька... Экспансивный, малость артист, безусловно неглупый, очень сообразительный — какую бы он принес пользу людям, если б его не изуродовала фашистская неволя.

Милиция французской зоны Берлина предприняла ряд напористых шагов, чтоб Толстых был передан им для приведения Восьмого мая на рассвете... приговора в выполнение. Пришлось в это дело вмешаться коменданту Берлина, и после согласования в межсоюзной комендатуре Толстых судил русский военный суд. Суд, беря во внимание пережитое Толстых в неволе, то, что он практически к тому же не жил при Русской власти, его заверения искупить вину добросовестным трудом, сохранил ему Восьмого мая на рассвете... жизнь, приговорив к долговременному тюремному заключению.

* * *

Обычно на работу я приходил намного ранее других работников аппарата прокуратуры. Мне нравилось, пока никого нет, заняться делами, обмозговать, что предстоит сделать деньком, в размеренной обстановке прочесть документы.

Секретарь прокуратуры старший лейтенант В. А. Сенник стремительно приспособился к этой моей привычке и стал приходить Восьмого мая на рассвете... еще ранее, правда не показываясь мне на глаза. Но когда мне чего-нибудть требовалось, он был здесь как здесь.

В сей день я разбирал залежавшиеся бумаги, читал донесения, подписывал справки, заготовлял ответы на запросы. Из коридора донесся шум и топот. Я услышал глас В. А. Сенника: [125]

— Я Восьмого мая на рассвете... же вам произнес — приходите в девять.

— Но мы не можем, у нас срочное дело.

Я открыл дверь. В коридоре двое красноармейцев держали под дулами автоматов старого, облезлого, до крайности перепуганного немца.

Какой-то из них доложил:

— Товарищ полковник, я вызнал его...

— Кого?

— Германа, подлюгу Германа!

— Уберите автоматы и поведайте толком Восьмого мая на рассвете..., что за Герман.

Красноармейцы втолкнули задержанного в кабинет. Я предложил задержанному сесть и спросил его:

— Осознаете по-русски? Ферштеен зи русиш?

Германец негативно покачал головой. Красноармеец, который стоял справа от задержанного, выругался:

— Лжет, шкура, в лагере так чесал по-русски, что не всякий переводчик за ним успевал...

— В Восьмого мая на рассвете... каком лагере?

— Огромные Боры — это такое местечко. В нем летом 40 первого фашисты открыли лагерь для военнопленных. В сентябре туда пригнали человек 600, в том числе и моего отца. Я носил ему передачу. Этот фриц был там вроде головного. Клянусь вам, вот этими очами лицезрел, как он бил пленных... Моего батьку забили Восьмого мая на рассвете... до погибели...

Я попросил Сенника вызвать переводчика и следователя.

Переводчик жил рядом с прокуратурой и прибыл сходу. Я начал допрос, не ждя следователя.

Задержанный назвался Отто Грюном, безвыездно живущим в городке Науэн, 1890 года рождения, никогда не служившим в армии.

— Я стар для армии, мне за 50, — объяснил он.

Красноармеец, опознавший Грюна Восьмого мая на рассвете..., возмутился:

— Лжет, все лжет...

Прибыл следователь, и я поручил ему тщательно допросить задержанного: где он жил, где работал... Если все таки был на нашей местности, пусть скажет, где и чем занимался, в каких германских частях служил.

Сам же, чтоб не задерживать, допросил красноармейца. Он был совершенно еще юношей, партизанил, а Восьмого мая на рассвете... когда русские войска освободили район деяния его отряда, был призван в армию. Называл он себя не по другому, как [126] Володей и очень смутился, когда я стал записывать его отчество:

— Какой я Владимир Емельянович?! Володя Капустин...

Немца пришлось задержать, хотя нас смущал его возраст — гитлеровцы изредка держали в армии таких Восьмого мая на рассвете... вояк, но в лагерях служили и постарше.

Город Науэн, в каком, по словам задержанного, он жил, вправду был неподалеку от Берлина. Чтоб не тянуть проверку, следователь в тот же денек отправился в Науэн. В милиции и магистрате категорически заявили, что Отто Грюн в городке вообщем не пребывал.

Следователь Восьмого мая на рассвете... произнес задержанному о сообщении милиции.

— Они или лгут, — отпарировал он, — или запутались. Я там жил до самой войны.

Пришлось задержанного высадить в машину и отправиться с ним в Науэн. Следователь предложил Грюну:

— Скажите четкий адресок, по которому вы проживали.

Задержанный именовал улицу и номер дома.

Науэн практически Восьмого мая на рассвете... не пострадал во время войны. Но дом, который именовал германец, был разрушен до основания. Пришлось находить бывших обитателей дома. Большая часть из их ушло в окрестные деревни. Но несколько семей осталось в Науэне, в том числе и прошлый управляющий. На допросе он заявил:

— Я отлично знаю всех живущих в Восьмого мая на рассвете... доме.

— И Отто Грюна понимаете?


vospitanie-i-obuchenie-detej-rannego-vozrasta.html
vospitanie-i-obuchenie-detej-s-virazhennimi-intellektualnimi-narusheniyami-v-rossii.html
vospitanie-i-obuchenie-v-drevnej-indii.html